ЗАВЕТНЫЙ СПИСОК

Русская исповедно-завещательная библиография

Публикации о проекте ЗС  

Опубликовано в: Homo Legens - 3: Сборник статей: Памяти Алексея Алексеевича Леонтьева (1936-2004); Ред. Б.В.Бирюков. - М.: Школьная библиотека, 2006. - С.166-178.

Пряхин М.Н.

Советский человек в поисках «золотого списка»

Встречи с профессором Ю.А.Абрамовым в его библиотеке

Человек как-то по особенному раскрывается, когда составляет личный список любимых книг, свою рекомендательную библиографию. Предельная искренность исповеди сочетается с колоссальной  ответственностью завещания, поэтому этот жанр можно назвать «исповедно-завещательной библиографией». Человек, о котором речь, - «рыцарь книги» (по выражению В.Н.Дёмина), интересен во всех смыслах – и как оригинальный мыслитель, служащий старой закалки, как советский патриот и русский националист, педагог широчайшей эрудиции, безсеребреник, мечтатель, тонкий ценитель красоты, самозабвенный лектор. Посмотрим на книги, среди которых он провёл всю жизнь в своём бескорыстном поиске истины и тогда чуточку лучше поймём уходящую эпоху в её удивительных противоречиях.

В 1997 году на очередном Русском соборе, который проходил в Даниловском монастыре, я впервые услышал про человека, который составляет «Золотой список» книг – дело важное для сохранения нашего культурного наследия.

Слава Богу, ещё кто-то озаботился этим неподъёмным делом. К тому времени я уже лет шесть как занимался «Заветным Списком», по-другому – «русской исповедно-завещательной библиографией», составлением справочника по самым влиятельным книгам [i] .

В погибающей, раздираемой войнами и междоусобицами стране с распахнутыми настежь границами, без национальной власти и, главное, без перспектив близкого восстановления какой-то устойчивости, каждый, как при судебном преследовании, решает: либо бежать, либо как-то оправдаться. Бежать из России мне некуда. Поэтому чтобы как-то оправдать своё существование, я придумал себе грандиозное и захватившее предприятие – составить список самых необходимых книг, рекомендательную библиографию.

В одиночку такое не под силу даже великому человеку [ii] . Но если опросить тех, кто заведомо умнее и культурнее составителя, обобщить их рекомендации (такой путь я и выбрал) - это может дать какой-то общественно значимый результат. Рекомендательная, ориентирующая библиография нужна. Нас затопила лавина книжного мусора при общем упадке интереса к чтению. Кризис чтения, по-моему, - свидетельство распада общественного сознания.

«Самая большая личная библиотека в Москве…Почти»

И вот, ещё кто-то идёт на параллельном курсе, коллега. Там, на Русском соборе и Прозвучало для меня имя Юрия Андреевича Абрамова. По телефону, который мне любезно сообщил И.А.Кольченко, друг и почитатель Абрамова, звоню и слышу хорошо поставленный лекторский голос, который без долгих церемоний приглашает к себе домой познакомиться как библиографу с библиографом.

Мне он показался высоким, огромным, белоснежным, приветливым и радостным от встречи именно со мной. Это вообще у Абрамова такая манера старого москвича. Он отворил высоченные двери своей квартиры на пятом этаже старого дома без лифта постройки тридцатых годов в Хлебном переулке, у Арбата. Квартира мне понравилась: это была невиданная громадная библиотека, в которой и жил библиофил, профессор, кандидат экономических наук, заведующий кафедрой экономической теории Бауманского технического училища (МВТУ), член Российской академии космонавтики и прочая, и прочая…

Он встал передо мною и торжественно заявил, что у него самая большая в Москве личная библиотека – примерно 13 тысяч книг, еще около тысячи на кафедре в МВТУ и столько же – на даче. «Кроме меня, больше ни у кого такой большой нет, если не считать бывшего первого секретаря ЦК ВЛКСМ Бориса Пастухова».

Признаюсь, вид множества книг не радует меня. Может, есть во мне болезнь – библиофобия. Глядя на эти уходящие в высь стеллажи, занимающие большую комнату целиком, а подножия этих гор ещё груды пачек, перевязанных верёвками, громоздящиеся коробки, газеты, журналы мне стало не по себе: лёгкое головокружение, нарастающее волнение, переходящее в чувство растерянности и страха. Так бывает, когда оказываешься на краю внезапно разверзающейся бездны, когда в детстве впервые забираешься на крышу многоэтажного дома. Это у меня с юных лет ещё, от громадных книжных магазинов, где приходит понимание безбрежности океана знания и ничтожности собственных возможностей преодолеть его. Сам я читаю медленно, с разбором, вчитываясь и разыскивая смысл между строками. И с каждым годом мне всё тягостнее посещать хаос наши книжных супермаркетов. Наверное, «Заветный список» я затеял, чтобы хоть как-то преодолеть страх перед книжным океаном.

Я полностью согласен с такими людьми, как Мартин Лютер, который давным-давно категорически заявил: «Великое несчастье, что у нас великое множество книг!». Эти слова мало кому известны да и не понятны в советской стране, испытывавшей всегда книжный голод.

Но вот передо мною стоит гигант, которого книжное богатство не пугает. Наоборот, он любит цитировать Джордано Бруно:

Я – мозг Вселенной

И пожираю мириады книг –

Весь мир их не вместит.

И ненасытен этот аппетит –

Я с голоду всечасно погибаю.


«Мои друзья, - говорил он, широким жестом указывая на них. – Общество достойнейших людей, мои непрестанные собеседники… От лучших из них я получаю столько пищи для размышлений, столько сил для положительных чувств!» [iii]

Он шире своего предмета – экономики, обладает невероятной памятью и эрудицией, знает, кажется, всё на свете, почти каждая его фраза – откровение для собеседника; обо всём он имеет суждение, как правило, категорическое и неоспоримое. Жанр нашего общения – это монолог хозяина квартиры, имеющего привычку говорить не менее академической пары. Я это называю «профессорская болезнь». Но преподаватель, лектор он был от Бога. Его можно считать образцом русского профессора, беззаветно влюблённого в науку, свой институт (понятно, что лучший из лучших), студентов, которым готов читать лекции даже если бы ему вообще ничего не платили. Дом его открыт для студентов, аспирантов и друзей почти всегда.

Иногда мне позволяется выразить своё одобрение и восхищение, что я охотно делал. Мало таких интересных и обаятельных рассказчиков я встречал в жизни. Бывают любители поговорить, слушая которых, в конце концов понимаешь, что ты им совершенно безразличен. Они тебя фактически не замечают, могли бы и собачке своей такие же монологи читать. Но от моего нового знакомца шло самое искреннее тёплое внимание. Разница потенциалов знания была громадная, и я охотно слушал. Тем более, что профессор занимался тем же, что и я - составлял списки лучших книг. Его интерес ко мне тоже объяснялся именно этим.

«В вашем списке не хватает только Чубайса и Бурбулиса!»

Я принёс показать уже практически готовый макет «Заветного Списка» - опыт по составлению справочника по самым влиятельным книгам. Это был результат опроса 28 человек, довольно известных ( список открывается с писателя Виктора Астафьева и заканчивается академиком Игорем Шафаревичем), которые составили что-то вроде своих читательских автобиографий либо списков книг, оказавших на них самое большое влияние в жизни. Книга снабжена подробным научным аппаратом.

Мой проект он подверг жестокой атаке, объявив его совершенно антинаучным. «Почему только 28 опрошенных? Этого мало. А что за люди у вас? Двадцать два ельциниста, двадцать пять сионистов и двадцать восемь озверелых антикоммунистов! - огонь был такой, что головы поднять было невозможно, - в вашем списке рекомендателей не хватает только Чубайса, Коротича, Лихачева и Бурбулиса! Эти люди, - почти кричит Абрамов, - разрушили мою страну…А вы их спрашиваете, какие книги читать!»

Я не стал оправдываться, а, наоборот, признался, что академика Лихачёва я вообще первого пригласил. Тот отказался, ссылаясь то на большую занятость, то на слишком большую ответственность кому-либо что-либо рекомендовать.

В число первых рекомендателей, действительно, вошли люди, в основном, антикоммунистической ориентации, диссиденты. Это получилось закономерно, так как я твёрдо следовал принципу «цепной реакции рекомендаций»: каждый новоприглашённый предлагает новых кандидатов в рекомендатели – интересных или чаще всего в чём-то близких людей. Так как первым в ряду откликнувшихся на моё приглашение был академик-математик, известный общественный деятель, историк и публицист И.Р.Шафаревич, то и цепная реакция была предопределена во многом этим выбором. Мне тогда, в начале девяностых и в голову бы не пришло опрашивать кого-нибудь не из оппозиционного коммунистической власти лагеря.

«Тут нужны другие люди, - говорит Абрамов, - Какие? – Вот, пожалуйста, запишите!»

 По его авторитетному мнению, к составлению справочника по влиятельным книгам нужно пригласить: артистку Т. Доронину, историка Б. Рыбакова, певца Б. Штоколова, драматурга В.Розова, публициста В. Бушина, артистку Е. Образцову, дирижёра А.Жюрайтиса, певицу Т.Петрову, Г.Осипова, профессора Л.Голованова, писателя В.Ганичева, певца А.Эйзена, академика Н.Моисеева, экономиста М.Антонова.

Странное дело, чем больше он ругал, тем веселее мне становилось. Он вообще имел такое качество ругаться совсем необидно.

Сейчас я уже по-иному смотрю на принципы подбора рекомендателей для своего «Заветного списка». Уже не только цепная реакция рекомендаций приводит меня к новым интересным людям. Видя перед собою незаурядного человека, я сам решаю его пригласить в ЗС. Именно так я пригласил, например, известного Климова Г.П., открывшего миру опасность, которую в себе таит вырождение человечества и вырожденцы как особая политическая сила; монархиста, бывшего политэмигранта Назарова М.В., православного мыслителя Тростникова В.Н., сделавшего очень много для канонизации Государя. Я долго присматриваюсь, прежде чем кого-то нового пригласить.

Громя мой проект, ругая за отсутствие тех или иных книг в общем сводном списке («Почему у вас нет «О природе вещей»? Гая Лукреция Карра?!!), он давал очень дельные предложения, знакомил меня со своими источниками, щедро делился рекомендательными списками, которые много лет коллекционировал.

Финал покорил меня окончательно. Взяв титульный лист рукописи, он, смягчившись, написал «Как ни парадоксально, список получился всё-таки неплохой. 17 марта 1997 г. Зав. кафедрой экономической теории Абрамов Ю.А.».

Конечно, за равного он меня не принял, но в свои приятели уж точно записал и ещё целых три раза я был у него. А каждый визит к Абрамову (кто бывал, подтвердит) - событие, спектакль, праздник!

Я даже удостоился благодарности за труды, так как теперь ему стало ясно, что нужно спешить с осуществлением собственных библиографических планов. А они были грандиозны.

Второй Рубакин

Юрий Андреевич, по его словам, за свою жизнь прочитал примерно 19 тысяч книг – согласитесь, невероятный труд даже при беглом знакомстве с содержанием. Он поставил задачу отобрать такое количество произведений, которое обычному человеку под силу прочитать за жизнь, не превращая ее в читательский подвиг - примерно 1000 названий. Этого достаточно бы для формирования целостного представления о мире.

Рекомендательную библиографию нужно составлять, по мнению Юрия Андреевича,  «чтобы народ не читал плохих книг, а только хорошие». Но, добавлю к этим словам профессора, существует и объективная потребность - я имею в виду неизбежность подведения итогов завершающегося культурного цикла, связанного с крушением советской империи.

Главной целью жизни он называл не что-нибудь, а именно составление универсального библиографического справочника, подобного знаменитому Рубакину (он даже называл себя «второй Рубакин»).

Почти сто лет назад, в 1911 году, вышел из печати первый том указателя «Среди книг. Опыт обзора русских книжных богатств в связи с историей научно-философских и литературно-общественных идей». Автор этого гигантского труда Николай Александрович Рубакин, просмотрев около 200 тысяч (!) книг, проконсультировавшись с авторитетными учеными своего времени, отобрал около 20 тысяч произведений по всем отраслям знания, классифицировал их и дал сжатые обзоры по каждому направлению. Без этого справочника не могла обойтись ни одна серьезная библиотека. И вот теперь, через сто лет - по замыслу Абрамова, должен быть издан подобный «книжный лоцман». Он представлялся ему как 12-томник, охватывающий 240 тыс. названий. К сожалению, этому замыслу не суждено было осуществиться.

Всё больше и больше интересовала меня личность хозяина квартиры. Выждав некоторое время, в конце концов, поняв, что имею дело с редкостным человеком, попросил его составить список самых главных произведений (не более трех десятков позиций), оказавших на него лично самое большое воздействие. Вот эта «исповедно-завещательная библиография» для проекта «Заветный список» от 14 апреля 1999 года (третья наша встреча). Абрамов с ходу продиктовал: 

  1. Верн Ж. "Таинственный остров"
  2. Толстой А.Н. "Петр Первый»
  3. Библия
  4. Гомер «Илиада», «Одиссея»
  5. Тит Лукреций Карр «О природе вещей»
  6. Боэций «Утешение философией»
  7. Монтень М. «Опыты»
  8. Шекспир У. «Сочинения» (пьесы и сонеты)
  9. Сервантес М. «Дон Кихот»
  10.   Данте А. «Божественная комедия»
  11. Гете В. «Фауст»
  12. Чернышевский Н.Г. «Что делать?»
  13. Гоголь Н.В. «Мертвые души»
  14. Бальзак О. «Гобсек»
  15. Пушкин А.С. «Сочинения»
  16. Тургенев И.С. «Дворянское гнездо»
  17. Толстой Л.Н. «Анна Каренина»
  18. Есенин С.А. «Стихотворения»
  19. Маяковский В.В. «Стихотворения»
  20. Горький А.М. "Жизнь Клима Самгина»
  21. Леонов Л.М. «Русский лес»
  22. Твардовский А.Т. «Василий Теркин. Книга про бойца»
  23. Климов Г.П. «Сочинения» («Последняя книга на земле!» - сказал про этого автора Юрий Андреевич))
  24. Конфуций «Изречения»
  25. Фирдоуси «Шахнаме»
  26. Кант И. «Критика чистого разума»
  27. Гегель «Наука логики»
  28. Дарвин Ч. «Происхождение видов»
  29. Платон «Диалоги»
  30. Маркс К. «Капитал»
  31. Коперник «Об обращении небесных сфер»
  32. Чижевский А.Л. «Встречи с Циолковским»
  33. Успенский В.Д. «Тайный советник вождя»
  34. Циолковский К.Э. «Монизм вселенной»
  35. Энгельс Ф. «Диалектика природы»
  36. Сталин И.В. «О диалектическом и историческом материализме»
  37. Бушин В.С. «Честь и бесчестие России»

Сам список говорит ошироком кругозоре и своеобразии мировоззрения составителя: ведь мы есть то, что мы читаем, то есть «почитаем», «чтим». Чтение есть процесс исключительно «комплиментарный», момент слияния с авторской мыслью и глубочайшего переживания его идей и чувств.

Две самые главные книги

Две первые книги, прочитанные в подростковом возрасте, стоящие в началеличного рекомендательного списка литературы – «Таинственный остров» и «Петр I» помогают лучше всего понять направление развития будущего ученого и советского патриота, каким был Абрамов. Это ориентация юного поколения, пережившего войну с объединенной Европой,видевшего, как из руин восстает громадная страна, как она от сохи устремляется впросторы космоса…

Книга номер один для Абрамова - «Таинственный остров», по-моему, чисто «инженерская». Она выражает веру в безграничные возможности разума, овладевшего техникой, в способность преобразования и подчинения природы, В отличие от другой популярной истории кораблекрушения, «Робинзона Крузо», это настоящая ода коллективизму, помогающему выжить во враждебном окружении. Произведение созвучно мироощущению выпускников МВТУ,  этой русской инженерной школы, всегда готовившей не просто теоретиков, но настоящих разработчиков передовой техники, организаторов производства, «знающих» и «умеющих».

Когда слушаешь, как он говорит о любимых книгах, замечаешь что манеры у профессора – самые рыцарские. Порывистый, предельно откровенный, резкий и прямой в оценках, категоричный. Он романтичен и возвышен, он из другого времени, он сам как бы вышел из числа лучших героев романов Жюля Верна, он обитатель иного пространства – своего любимого «Таинственного острова». «На наш взгляд, - пишет Абрамов, - «Таинственный остров» Жюля Верна удовлетворяет всем высочайшим требованиям, предъявляемым к идеальной книге: автор должен быть умным и благородным, сюжет должен читателя затягивать так, что не оторвёшься, текст должен быть высокохудожественным, чтобы сам процесс чтения доставлял наслаждение; главная идея книги должна звать читателя к высоким, гуманным целям. Книга должна оставить след в душе (не как детектив, фабула которого забывается на другой день после прочтения). [iv]

Несомненно, «Таинственный остров» имел значение при выборе профессии, института и вообще жизненной ориентации профессора.

Совершенно неслучайна и вторая книга - захватывающая картина социальной революции, которою вдохновлялись многие строители советского общества. Петр Первый предстает в изображении Алексея Толстого как преобразователь, действующий чисто большевистского методами (по словам Н. Бердяева) взнуздавший Россию и русского человека.

«Один недостаток у романа «Пётр Первый», - считает Абрамов, - после него невозможно читать другие исторические художественные повествования – явно видны белые нитки, коими шит сюжет» [v]

Можно не согласиться со столь высокой оценкой романа. И на то есть большие основания. Да увлекательный, но малопознавателен. Так, М.А.Булгаков, мастер детального художественного исследования, изумился роману, написанному практически безо всякого обращения к серьёзным архивным источникам, идеализирующему этого на самом деле неоднозначного страшного правителя. 

Этот и другие списки Ю.А.Абрамова, человека несравненной эрудиции, носят во многом личный характер. Но ценность их определяется незаурядностью составителя. Он шире своего знания и своих концепций. Очень живой, чуткий к новому знанию, чуждый догматизму и совестливый: «Я ведь учусь!» - отвечал он на упрёк за то, что изменил свою точку зрения на какой-то важный вопрос.

Я не видел в нем зашоренности, хотя рационалистическое научное мировоззрение (которое при крайнем развитии может сильно подавить в человеке его главные - духовные способности) было для него определяющим.  Многие советские интеллигенты – хорошие люди, но воспитанные по-советски – криво усмехаются при упоминании имени Божьего. Из этой среды происходил и наш герой, но незаурядность его ума помогла ему приблизиться к барьеру, до которого многие так и не подошли. Третья книга в его списке – Библия, которую он настоятельно рекомендовал студентам. Но понимал её по-своему, материалистически.

Я сижу в гостиной Абрамовской квартиры, слушаю хозяина. Мысль захвачена его рассказом, а взгляд мой скользит по комнате, отвлекаясь от вдохновенного лица рассказчика, перелетая на стены с русскими пейзажами и семейными фотографиями близких, на ковёр-панно, на котором угадывается знакомая мне чудная крепость в глубоком овраге – Псково-Печорский монастырь… Я вижу и притаившийся за стеклом пятитомник «Добротолюбия» и там же иконку равноапостольной Ольги, покровительницы жены профессора. Ольга Михайловна обычно рядом, сидит тихонько на диване, вяжет, и участвует в наших беседах.

Как-то я зашёл навестить Абрамовых на святках, 16 января 2000 г. Была ещё пара его друзей за столом. Сам он не пил вина (здоровье не позволяло), но провозгласил тост … «за самого великого человека всех времен и народов»…Подождав, когда кончатся наши шутливые предположения (неужели за Сталина?), он произнес «За Христа!». И стал после некоторой, естественно, паузы объяснять, что Тот велик именно как образец беззаветного служения человечеству… Это был очень неслучайный эпизод.

Список от 14 апреля 1999 г., думаю, был бы пересмотрен автором: он покупал и непрерывно читал всё новые и новые книги, радостно представлял мне и всем знакомым новых оригинальных сочинителей. Вечерами в комнате, залитой ярким светом – всегда была включена помимо люстры ослепительная матовая шаровая лампа на столе, где лежали газеты, стопки последних покупок, папки – он в своей торжественной оглушительной манере хвастал очередной новинкой. Одну их них – из серии «Россия, век ХХ» Вадима Кожинова он объявил книгой номер один в начале великого списка книг. Очень высоко оценил и известнейшую работу А.Паршева «Почему Россия не Америка»: так высоко, что объявил его своим преемником в экономической науке.

Мы всегда говорили о самом главном, о глобальных вещах, а больше всего о судьбе России. И как досадно - научное знание не давало повода для оптимизма. Юрий Андреевич – много перестрадавший за эти лихие годы развала нашего государства, как-то сказал мне, что по всем экономическим прогнозам, Россию ожидает гибель, у нас нет будущего. Наши враги уже все просчитали на своих компьютерах, давно и методично роют нам яму, и мы видим, как эти замыслы безжалостно осуществляются. Я, разделяя эту точку зрения, сказал, что можно надеяться только на чудо, на милость Божию, что только эта «ненаучная» позиция способна поддержать нас всех и каждого в его противостоянии «веку сему». И он как-то сразу согласился.

Вера дает нам жизненную силу, а потому она выше науки – вот один из выводов, к которому я лично пришел благодаря нашему знакомству.

Мне не раз приходила мысль о суетности и неспасительности книжного знания. И приходя к Абрамову, я уныло что-то на этот счет высказывал. А он – бодрый, приветливый, всегда в белой рубашке и полный новых планов и идей – в ответ цитировал Мао Дзе-дуна: «От книг – дуреют». И мы оба смеялись.

Differentia specifica советского чтения

«100 великих книг» - эта единственная широко известная работа, в которой профессор Абрамов выступает как библиограф, где проявляет свою эрудицию и своеобразие видения мировой культуры. Это несомненно, русский взгляд: из 100 позиций 31 – произведения русских авторов.

Такое соотношение призвано более точно отразить мировое влияние, и воспитательную ценность нашего вклада в мировую культуру.

Ревнитель русской славы, Абрамов с возмущением рассказывал о беспощадной войне Запада против самого русского имени. Так, Марк Блауг в своей громадной работе «Экономическая мысль в ретроспективе» приводит имена примерно двух тысяч учёных-экономистов – и ни одного русского: ни Чаянова, ни даже открывателя экономических циклов великого Н.Д.Кондратьева. Самый показательный пример замалчивания русского вклада в мировую культуру подал нобелевский лауреат из США Л.Полинг. Видимо, по заказу спонсоров, этот учёный-химик «забыл», что периодическую таблицу элементов создал Дмитрий Иванович Менделеев! И «забыл» упомянуть не где-нибудь, а в своей фундаментальной двухтомной «Всеобщей истории химии»! В рекомендательной библиографии тоже ведётся эта борьба против России. Например, в справочнике «Good Reading” за 1990 г. в списке 100 великих книг всех времён и народов упоминается только три автора – Л.Н. Толстой, Ф.М.Достоевский и А.П.Чехов. То же и в сборнике «Великие книги западной цивилизации» (Great Books of the Western World), где всё те же три имени, но уже из 130 авторов. Россию всеми силами выдавливают из мировой истории.

Сборник «100 великих книг» не строгий академического типа справочник, а, как сказано в предисловии, книги эти пережиты не только разумом, но и сердцем. Субъективизм понимания и толкования таков, что почти каждую статью можно начинать с прилагательного «мой»: «Мой «Пётр Первый», «Мой «Таинственный остров»… Воздействие «100 великих книг» - побуждение к чтению, мощный эмоциональный импульс от старых советских книжников новому российскому поколению читателей. Я бы охарактеризовал это как романтический справочник.

В Юрии Андреевиче было много от «стандартно» образованного человека, то есть в его читательских предпочтениях мы видим, в основном, именно классическую общепризнанную эталонную литературу, составляющую библиотечное ядро.

Тем интереснее рассмотреть именно особенность его личного предпочтения. Она выявляется в тех девяти позициях из списка повлиявших на него книг (личной исповедно-завещательной библиографии), которые он не  стал включать в свой обзор «100 великих книг». Вот эта differentia specifica :

  1. Монтень М. Опыты.
  2. Чернышевский Н.Г. Что делать?
  3. Леонов А. Русский лес.
  4. Климов Г.П. (последняя книга всех времён, подчёркивает Абрамов)
  5. Успенский В.Д. Тайный советник вождя.
  6. Энгельс Ф. Диалектика природы.
  7. Сталин И.В. О диалектическом и историческом материализме.
  8. Бушин В.С. Честь и бесчестие России.

Если не считать Монтеня - чисто советское чтение. Без знания этих книг, невозможен диалог со старшим поколения советских патриотов.

В своей практике собирания исповедно-завещательных библиографий я не перестаю изумляться, насколько ясно проступают глубины характера и сознания человека, рассказывающего о своих любимых книгах. Чем, как не исповедью, является рассказ о встречах с книгами, определяющими если не резкий поворот, то коррекцию в жизненном курсе, которая, как лёгкое движение штурвала, приводит нас совсем к иным берегам?

«Нужна ли инженеру гуманитарная культура?» [vi]

На этот вопрос профессор Абрамов отвечал твёрдо «Да!» и сам как мог, затыкал брешь в нашем техническом образовании. На лекциях по экономической теории он 10% времени отводил «душеспасительным беседам» о том, какие книги надо прочитать, какую музыку слушать, как жизнь понимать.

Он приводил в качестве примера опыт громадной компании Ай-Би-Эм (IBM), высший управленческий персонал которой обязан изучать пьесы Шекспира, слушать классическую музыку. Ведь учась понимать, например, музыку Баха, человек обретает вкус к хорошо выполненному труду, к гармоничным рабочим отношениям, к организованности. У того, кто повышает свою культуру, появляются требования к качеству, он не может более терпеть посредственность и обман.

Без этого трудно обрести смысл жизни, который, по словам профессора Абрамова, заключается в том, чтобы «наблюдать мудрость Божию».

Важнейшей отраслью науки он считал историю. В качестве лучших (и самых увлекательных) рекомендовал 19 томов Фридриха Кристофера Шлоссера (этот труд изучал Маркс и переводил на русский язык Н.Г.Чернышевский) и три тома «Истории России в жизнеописаниях её главнейших деятелей» Н.И.Костомарова.

Чтобы знать о прошедших веках всё с подробностями, требуется одолеть примерно 50000 страниц. Не бойтесь этой цифры, говорит Абрамов. – Страницы, написанные Скрынниковым, Павленко, Сидихменовым, например, прочитываются запоем, безо всяких усилий и остаются в памяти навсегда».

Абрамов вызывал из забвения имена талантливых русских людей не только в экономике, философии, социологии, истории, художественной литературе. Обладая изысканным музыкальным вкусом, он давал послушать любимые пластинки из своей большой коллекции – поистине шедевров, забытых (или забитых?) голосов России: Виктории Ивановой, Надежды Обуховой, Надежды Казанцевой… И сам любил петь. Мне довелось послушать в его исполнении романс Глинки на слова Кукольника «Сомнение».

Для студентов им специально составлены списки лучших музыкальных произведений: примерно пятьсот названий из классики, двухсот русских романсов, 800 советских лирических песен, сотни вокальных произведений других народов.

«На самой высочайшей ноте…»

Вообще для Стрельца (Абрамов – ярчайший представитель этого знака) – вся жизнь театр…Лекционно-просветительский дух господствовал на наших встречах, чувствовалась какая-то композиционная их завершённость и наполненность глубоким смыслом.

Когда речь заходила о музыке – а она обязательно заходила, он, бывало, откроет небольшую книжечку поэта Льва Болеславского и читает вслух – в начале несколько торопливо, а затем всё более и более увлеченно и вдохновенно - пьесу «Клавир» (Заказ на музыку) о Моцарте.

В ней есть эпизод, в котором великий композитор Йозеф Гайдн приходит в дом Моцарта (ещё молодого и стеснённого в средствах) и зовёт его оставить «эту страну», уехать с ним, как говорится, на ПМЖ за границу, в Англию. (Для России с её интеллигентами ситуация болезненно знакомая). Моцарт отказывается ехать.

Моцарт: Ах, папаша Гайдн, чтоб высказать себя

Не нужно ехать за тридевять земель.

Я знаю путь длинней гораздо и полюбопытней.

Гайдн: Какой же путь?

Моцарт: По собственной душе.

Гайдн: Но, Моцарт мой, голодным и холодным

Недалеко уедешь. Здесь вас не ценят.

Нет пророка в своём отечестве.

Заказов ждать, как нищенских подачек – вот удел таланта.

Глухие диктуют музыку.

Где мы живём? – В стране, где столько низкого молчанья.

Моцарт: Прибавьте: и трусости.

Гайдн: Ещё какой! В стране, где столько лжи и лицемерия.

Моцарт: Прибавьте: ещё какой!

Гайдн: Ах, Австрия, невежество у власти!

Сегодня торжествует власть невежд.

………………………………………….

Моцарт: Что толку? Просто кажется всегда, что где-то лучше.

В любой державе мерзости свои.

Гайдн: А вам родные мерзости приятней?

Моцарт: Я знаю, папа, лишь одну страну – музыку.

Гайдн: Наивный Вольфганг!

………………………………

Вспоминается, какая радость была слушать нам вместе Моцарта, как Абрамов умел передать свой восторг от этой неземной музыки. «Ты послушай, как тут оркестр вступает! …Здорово, да!»

Заканчивалось чтение. Заключительные строки он произносил как-то особенно хорошо и даже повторил:

«О, как ночь прекрасна, о как жизнь прекрасна!

О, сто мелодий льются из меня, друг друга настигая…

…………………………………

Ах, эта радость без конца и края

Так высоко восходит, не смолкая,

Летит такою музыкою вдаль.

И там в сиянье вечной звёздной ночи,

Звеня на самой высочайшей ноте,

Внезапно превращается в печаль.

Так и его жизнь окончилась, может быть, на высшей ноте. Хотя всё было очень буднично. Прилёг вечером дома, как всегда с книгой в руках - просто отдохнуть…

Советский сверхчеловек

Профессор Абрамов называл себя советским человеком. А что такое советский человек? По-моему глубокому убеждению, это реализованная программа воспитания сверхчеловека, восходящая к древней прометеевской традиции, провозглашающей своей целью высвобождение творческих сил личности, веру (!) в могущество разума и силу знания. «Нам разум дал стальные руки крылья, а вместо сердца – пламенный мотор» - хорошо известный гимн советских сверхчеловеков. Это не лётчиков песня, а о советском человеке вообще. Такое было ощущение беспредельного могущества страны, которая крушила все представления о мыслимом и немыслимом: истребляла целые общественные классы, взрывала храмы, строила заводы за Полярным кругом, устанавливала сроки посевной и уже готовилась к повороту течения рек с севера на юг, вспять…

Выскажу предположение: советский человек есть диалектическое отрицание русского человека с его смирением, богобоязненностью, бережным отношением к земле-кормилице, наивной верой в вечную жизнь. Городское презрение к «идиотизму деревенской жизни», по Марксу, - сидит, пожалуй, в каждом и поныне.

Но сейчас смену безумному упованию на могущество разума приходит опамятование, возвращение русского народа к своей истинной вере.

Размышляя о Юрии Андреевиче, я вижу, как этот человек именно в силу гуманитарной эрудиции, двигался в нужном и спасительном направлении. Но при этом он оставался советским человеком принципиально. Он презирал всякое демократическое флюгерство.

Как-то – именно в последнюю нашу встречу, - произошёл знаменательный разговор, когда мы коснулись вопроса о коллективизации. Я рассказал, что оба мои деда и почти вся деревенская родня, были жестоко раскулачены, что дед и его братья, брат отца его сидели - кто в тюрьме, кто на Соловках, кто на Колыме… А в ответ услышал: «правильно, хорошо, что всех посадили и раскулачили, так и надо!». Я потерял дар речи. Подумал про себя с сожалением, что в этом доме я уже никогда, никогда не появлюсь...

Теперь жалею и осуждаю себя, что не продолжил разговора... Так и не рассеял это, как мне теперь кажется, недоразумение. Шестого сентября 2001 года позвонил, а оказалось, поздно…

Радостное поминание

 За столом – тем самым, на котором вечерами, как маяк, светил матовый шар и лежали стопки книг, где, как капитан, восседал белоснежный и шумный профессор – теперь сидели печальные люди и звучали скорбные тосты.

Один, с серыми остатками кудрей, поднялся неловко и, глядя в рюмку, произнёс, что не в научных достижениях покойного его ценность, а в том, что он был хороший человек… Помолчали…

Но вот новое лицо, не котором нет общей печали. «Почему мы горюем и унываем? - говорит молодой, очень симпатичный аспирант покойного профессора, - Мы радоваться должны, что жил с нами такой человек: мудрый, добрый, интересный… Сколько отдал он своего тепла, скольким открыл глаза на мир, научил любить науку, книги хорошие читать, понимать красоту искусства… без него наша жизнь не состоялась бы».

 И как-то сразу полегчало... Помню, как мы все, встав, помолились о душе усопшего раба, прощавшейся с этим миром. Был сороковой день. 

После жизни

Здесь я привожу свидетельства ближайших родственников профессора, которым нет основания не доверять.

Не имея собственных детей, Абрамов много радости получал от общения со своей внучатой племянницей – фотография милой девчонки всегда висела на видном месте в главной комнате. Именно ей и явился в сонном видении уже после смерти Юрий Андреевич. Он был в каком-то прекрасном месте - в саду или парке и, сияющий, сказал: «Это было самое лучшее в моей жизни!».

Что? – Может, радость освобождения, а может быть, встреча с Тем, к Кому стремилась его душа, опутанная слишком сильным рассудком.



[i] Заветный Список: русская исповедно-завещательная библиография. Опыт составления справочника по самым влиятельным книгам / Сост. М.Н.Пряхин. – М.: Изд-во РУДН, 2001. В Интернете доступен по адресу http://zavetspisok.ru

[ii] Например, известный «Круг чтения» Л.Толстого. Он игнорирует всё святоотеческое наследие. О «Добротолюбии» писатель вообще не имел представления, о чём свидетельствует, например, М.В.Ладыженский (см. его Мистическую трилогию»)

[iii] См. Российская цивилизация. Через тернии к звёздам. М.: Вече, 2003. – С.284.

[iv] Абрамов Ю.А., Демин В.Н. 100 великих книг. – М.: «Вече», 1999. – С.334-335.

[v] Абрамов Ю.А., Демин В.Н. 100 великих книг. – М.: «Вече», 1999. – С.469.

[vi] Интервью с Ю.А.Абрамовым цит. по: Российская цивилизация. Через тернии к звёздам. М.: Вече, 2003. с.337.

ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ О "ЗС"

|Суть проекта|Публикации|Участники|Кандидаты | Пересмотр ЗС | Аналогичные сайты||Архив новостей|Карта сайта|Где купить "Заветный Список"?|

 

Предыдущая стрница К предыдущей странице

Вверх Вверх


©Пряхин М.Н.2001.zavetspisok@yandex.ru


Электронные библиотеки в интернете Найти и получить текст книги можно в Интернете

Книжные магазины в интернете Заказать книгу по почте